В далеких закоулках моей памяти сохранилась картина: прямоугольные строения, похожие на куски жженого сахара, сгрудившиеся вокруг массивного дворца с четырьмя башенками по углам, плавятся в струях горячего воздуха. Под картиной была подпись «Толедо».

Когда наша машина вынырнула из-за холма, и я увидел его, этот город с полузабытой репродукции оказался не совсем тем, что жил в моем воображении. За рекой, на скале, я увидел громоздившиеся друг над другом дома, церкви, арки, галереи, лестницы, деревья, а над ними господствовал дворец — бывшая арабская крепость Алькасар. Но январское небо было затянуто серенькой кисеей облаков, из-за чего все окрасилось в тускло-коричневые тона, а в провалах улиц затаилась холодная синева. Не было и в помине ожидаемой мной желто-оранжевого горячего расплава красок. И все-таки это был Толедо, а река в глубоком каньоне — Тахо. Тахо огибает Толедо с юга почти ровной петлей, с севера петля замкнув крепостной стеной. Когда смотришь на карту, город кажется островом. Он и в самом деле дошел до наших дней этаким островком истории — город-заповедник, объявленный ЮНЕСКО одним из объектов всемирного достояния человечества.

Со смотровой площадки, расположенной на окружной дороге на берегу Тахо, видно, как невелик в сущности Толедо — километра два с небольшим в диаметре. Одна его окраина выходит к мосту Алькантара. Его возвели для крепости Толетум римляне две тысячи лет назад, позднее арабы дали ему свое название. На противоположном конце города — другой мост. Ему семьсот лет, называется он Сан-Мартин и символизирует христианскую эпоху.

После римлян Толедо стал столицей вестготских королей. На смену им пришли мавританские владыки, а в XI веке король Леона Альфонсо VI отвоевал город у мусульман и короновался здесь как император Испании. Толедо оставался столицей до 1561 года, когда его звание перешло к Мадриду, но резиденция   католических архиепископов все-таки осталась здесь.

В кафедральном соборе, одном из самых вместительных и богатых храмов католического мира, есть зал капитула — высшего духовного совета епархии. Вдоль стен зала размещены портреты всех прелатов, занимавших престол Толедо на протяжении 1 900 лет (разумеется, по крайней мере половина портретов — чистая фантазия художников). Но многочисленных посетителей собора привлекает в зал не столько эта внушительная галерея, сколько деревянный потолок, покрытый великолепной резьбой. Никто не знает, кто были мастера-резчики: арабы ли, обращенные в христианство, или мориски, тайно исповедовавшие ислам, или испанцы, научившиеся у арабов их ремеслу.

Архитектурный и декоративный стиль, представляющий собой смесь арабского и европейского влияний, называется в Испании «мудехар». Его черты находят не только в резных потолках, но и в вычурных прямоугольных колокольнях, похожих на минареты, в тихих внутренних двориках с фонтанами и решетчатыми беседками, в мозаиках из глазурованных плиток.

Осматривая город, я задержался  у монастыря Сан-Хуан.  Его фасад увешан кандалами, снятыми с христианских узников мавританских тюрем после освобождения Андалусии. Это вечное напоминание  потомкам  о  врагах веры не помешало архитекторам добавить к «пламенеющей готике» изрядную долю мавританских мотивов.

Короткая улица Кастильских Королей ведет от монастыря к синагоге Трансито. Здесь было некогда самое сердце Жудерии — квартала, где селились евреи-сефарды («Сефарад» древнееврейское название Испании. Синагога Трансито — свидетель «мирного сосуществования» испанской, еврейской и мавританской общин Толедо в XIII — начале XIV вв. Она была построена на деньги Самуэля Га-Леви, казначея короля Педро Жестокого. После изгнания евреев из Испании в 1492 г. синагога стала христианской церковью, но до сих пор под изящным мавританским фризом, декорированным затейливым узором, сохранилась надпись на древнееврейском языке, воздающая славу королю Педро, казначею Га-Леви и Богу Израиля. А в боковом приделе размещен музей сефардов.

В сотне метров от Трансито стоит маленькая церковь Санто-Томе, известная тем, что здесь находится одно из выдающихся полотен Эль Греко «Похороны графа Оргаса». Недалеко дом великого испанского художника (по происхождению он был критянин Доменико Теотокопули, отсюда прозвище «Грек»). Сейчас здесь музей, в нем воссоздана обстановка испанского дома XVI века. Но все имущество, оставшееся после смерти Эль Греко, в том числе библиотека, инструменты и меч, безвозвратно утеряны.

Когда смотришь Эль Греко именно в Толедо (а здесь находятся десятки его полотен, в том числе внушительное собрание в ризнице кафедрального собора), не покидает ощущение, что именно в этом фантастическом городе, в его уникальной культурной ауре мог реализоваться такой художник. Вытянутые, как на византийских иконах, фигуры его святых в развевающихся ярких одеждах, смелые повороты и ракурсы, изломанные переживаниями лица наводят на мысль о гениальных прозрениях Эль Греко, предвосхитивших творческие поиски художников XX века.

Излишне говорить, какими невообразимыми грудами изделий забиты ремесленные лавки и сувенирные магазины Толедо. Керамика и платки, украшения и картины, распятия и старинное оружие, тисненая кожа и жемчуг — не хватит и страницы, чтобы перечислить продаваемые здесь вещи, среди которых есть и дешевые поделки, подлинные произведения декоративного прикладного искусства. Заглянув вот в такую лавку все на том же пятачке церкви Санто-Томе, я уже не вышел оттуда без покупок.

Сначала старик-хозяин и его дочь Мерседес показали декоративные тарелки, расписанные золотом и красками и покрытые глазурью — они занимали три большие стены, и ни одна не повторяла другую.

Потом наступила очередь толедских клинков. Ковка дамасской стали — он на из древнейших специализаций местных мастеров. Но настоящий кинжал или сабля вороненой стали, инкрустированные золотой и серебряной нитью стоят дорого, не каждый турист может позволить себе такой роскошный сувенир. Поэтому здесь стали делать также маленькие копии, воспроизводящие все особенности толедского оружия.

Но и на этом знакомство с лавки чудес не кончилось. Из застекленных витрин были извлечены филигранные золотые украшения с инкрустацией, почти невесомые, с геометрическими и растительными узорами.

При желании и в этой лавке можно было совершить путешествие к истокам. Но так ли уж важно, кто начал делать декоративные тарелки, вороненые клинки и золотую филигрань — испаиский гончар, арабский оружейник или еврейский мастеровой? Все переплелось здесь, как узор на лезвии толедского меча, где нет ни начала ни конца бесконечной нити... 

Александр Полещук