Над фьордами

Свен, оттолкни нас,— крикнул Олаф, захлопывая дверцу кабины. Дюжий Свен уперся руками в крыло — гидросамолет медленно отвалил от пристани. Олаф, устроившись за штурвалом, включил зажигание, и двигатель взвыл, разорвав утреннюю тишину. Пропеллер превратился в прозрачный круг.
— Как выведу самолет на «взлетную полосу», держитесь крепче,— сказал Олаф, разворачиваясь на середине фьорда.

На мгновение машина замерла. Олаф дал газ — мы медленно тронулись с места, а затем самолет, вспарывая поплавками стальную воду, понесся между высоченными отвесными берегами фьорда.
— Взлетаем! — крикнул Олаф, когда я уже совершенно уверился, что в следующий миг врежемся в вырастающую впереди скалу. Но самолет уже летел, перескочив через каменный зубец.
— На мой взгляд, у вас не очень удобная взлетная полоса,— переведя дух, сказал я.
— Эта скала — ориентир. В другом месте трудно разогнать самолет. Да я уже привык, могу подниматься хоть с завязанными глазами,— успокоил пилот.

Мы парили над Ейрангер-фьордом: даже в Норвегии, где практически все побережье искромсано бесчисленными заливами — точнее, узкими, длинными озерами, открытыми морю,— он считается одним из самых красивых, если не «самым-самым». Мне повезло: я любовался фьордами Ейрангер и Стур с борта пятиместного туристского самолета.

Знакомство с Олафом было случайным, но из тех, что запоминаются надолго. Я гулял по городку Странде, разглядывал крепко сбитые деревянные в два-три этажа дома: избы — не избы, особняки — не особняки. Что-то есть общее в деревянной архитектуре северных народов Европы: здания рубятся — не строятся, а рубятся — основательно, на века. Они точно вписываются в природу и становятся ее неотъемлемой частью: из леса рожденные, они только в лесистых районах и сберегают свое истинное лицо.

Когда я присел на массивную сосновую скамью, ко мне обратился высокий крепкий мужчина лет тридцати пяти.
— Вы, по-моему, русский?..— полувопрос был задан, что называется, в лоб и подразумевал ответ.
— Да, а как вы догадались?
— Я давно работаю с иностранными туристами, сразу ясно, кто из какой страны. Русские, вообще говоря, в наших краях бывают нечасто. А мне каждый советский очень интересен. Отец мне всегда говорил...

Выяснилось, что отец Олафа Мариус — он родился неподалеку, в Тронхейме,— во время войны боролся в отряде Сопротивления против гитлеровских оккупантов. С горечью он рассказывал сыну, как фашисты расстреливали советских пленных солдат под Тронхеймом, и с гордостью — как наши воины беззаветно сражались, освобождая северные области Норвегии. Более 12 тысяч советских людей, отдавших жизни за свободу Норвегии, похоронены в этой стране. Обелиски над их могилами стоят на кладбищах в Тронхейме, Осло, Киркенесе...
— Отец говорит: мы в долгу у России...— рассказывал Олаф.— Весь мир, спасенный от фашизма, в долгу у России. Отец страшно возмущался, когда наше правительство под давлением США решило превратить несколько норвежских аэродромов в базы американских военных самолетов. Это же прямая ядерная угроза Советскому Союзу! «Как можно норвежцам принимать такие решения,— возмущался он,— когда наши народы вместе кровь проливали, сражаясь с гитлеровцами?! Как можно забывать уроки истории?!..»

Олаф тут же стал уговаривать меня зайти в гости: отец будет так рад, ведь он не видел русских со времен войны. Мне было неудобно, я отказывался. Тогда Олаф предложил для начала прокатиться на гидросамолете. Машина хоть и не его собственная, но, мол, сезон сейчас тихий, особого наплыва туристов нет...

...Следуя точно по коридору фьорда, мы летели над безлюдными лесистыми горами. Высоко на вершинах деревьев не было, там ослепительно сверкали снежные шапки. Сквозь хрустальную воду внизу было четко видно темное дно фьорда.

Олаф повернул самолет. Постепенно снижаясь, мы устремились к водопаду, срывавшемуся в море с огромной высоты. Серебристый поток разбивался об уступы, и витые струи, словно пружины, сверлили зеркало фьорда; окружья пены внизу походили на стружки неведомого прозрачного металла.
— Водопад «Семь сестер»! — крикнул Олаф, снова разворачивая самолет. Медленно набирая высоту, опять летим между стенами. За поворотом скального коридора еще один водопад— «Ухажер». Вода летит с горы почти по отвесной линии, не касаясь скал.

Легенда утверждает, что «Ухажер» собирался жениться на одной из «Семи сестер», но так и не мог решить на какой, сватался к каждой по очереди. Все сестры были влюблены в «Ухажера», и любая готова была выйти за него замуж. В общем, все дело так запуталось, что в конце концов и «Ухажер» и «Семь сестер» остались на своих местах.

Через полчаса воздушная экскурсия подошла к концу. При посадке Олаф опять ориентировался на одинокую скалу и, снижаясь, пролетел над ней, как мне показалось, всего в метре. Впрочем, приводнились мы благополучно.
— Ты смотри, туристы понаехали! — воскликнул Олаф.— Не ожидал их в это время... Думал, сейчас-то мы и отправимся ко мне домой. Придется лететь. Может, подождете часок?..

На пристани действительно стояли, показывая на самолет, несколько человек.
— Ах, здесь так красиво! — щебетала американка, дама в брючном костюме и кудрявом сиреневом парике,— Я уже летала в прошлом году. Замечательно. Как в сказке! Мне все время мерещилось, что из-за скал выглядывают тролли...

Времени у меня уже не оставалось. Мы простились с Олафом на набережной.
— Жаль, что вы так и не зашли,— сказал он.— Отец на меня обидится. За то, что не уговорил. Если будете когда-нибудь в Странде, найдите меня. Полетаем.

«Нефть! Нефть!»

С воздуха, при полете над Ейрангер-фьордом, Норвегия еще может показаться чарующей страной беззаботных эльфов и ворчливых троллей. Но подобное впечатление довольно быстро исчезает, когда попадаешь в Ставангер. За несколько лет из спокойного рыбацкого города, жители которого в основном занимались промыслом трески и сельди, он превратился в нефтяную столицу страны. Нефтяная лихорадка обрушилась на Ставангер в начале 70-х годов, когда в Северном море, примерно в 250 километрах от побережья, началась промышленная разработка крупного месторождения Экуфиск (О нефтяной лихорадке в Северном море см. очерк А Москвина «Пожар над волнами» — «Вокруг света», № 12, 1980). Сегодня Ставангер, где разместились штабы иностранных и местных нефтяных компаний, еще силится сохранить свой типичный для южнонорвежских городов облик И в центре и на окраинах по-прежнему стоят старые деревянные дома с высокими остроконечными крышами, а мощенные камнем узкие торговые улочки пустынны даже в разгар дня.

И все же признаки нефтяного бума налицо. Городской собор, построенный в XI веке, затерялся среди огромных, сверкающих стеклом зданий представительств различных фирм. Они прочно обосновываются в Ставангере, для них это новый «нефтяной Клондайк». Выросшие в деревянном городе офисы и коробки банков из металла и бетона кажутся фантастическими, словно строили их инопланетные подрядчики.

...Харальда вполне можно считать ветераном Экуфиска, хотя ему всего 25 лет.

— Я приехал сюда восемь лет назад. Раньше жил на севере, в поселке Маланген. Рыбачил вместе с отцом, впрочем, жили бедно, — рассказывал он.— Подался в Тромсё Думал — быстро найду работу: все же центр фюльке, крупный порт, верфи... В Тромсё вступил в организацию Коммунистической молодежи Норвегии, а по-настоящему включился в деятельность организации, когда приехал в Ставангер. На ту пору черной работы здесь хватало: полным ходом шло бурение, в море ставили платформы, прокладывали нефтепроводы. В скором времени я уже учился на буровика — ребята из ячейки посоветовали, к кому обратиться, помогли с деньгами на первых порах. Мы с товарищами — молодыми буровиками — сразу поняли, что главное для нас — сплоченность. Иначе под натиском иностранных рабочих не выстоять. Может, вы слышали — в 1977 году был съезд КМН, где мы приняли программу «5 требований молодежи»: бороться за право на труд, образование, участие в управлении, дешевые жилища и содержательный досуг. Тогда же мы начали кампанию против безработицы. В числе десяти тысяч подписей, собранных под воззванием, была и моя.

— В Ставангер, наверное, едут со всей Норвегии? — спросил я.
— Приезжает в основном молодежь с Севера Но теперь им найти работу довольно трудно, особенно с деревенской или рыбацкой квалификацией. Запах нефти привлек множество иностранных компаний, а они неохотно нанимают норвежцев — считают, невыгодно. Американские, английские, французские фирмы, которые ведут разведку и добычу нефти, привозят сюда своих инженеров, водолазов, рабочих. Многие из них — по крайней мере, те, кого я знаю,— бывшие безработные. Они готовы подписаться под любыми условиями, лишь бы получить контракт. На буровых вышках иных компаний вахта длится двенадцать часов Работы не прекращаются даже во время шторма. Порой 60-метровая вышка так раскачивается под ветром, что кажется, будто металлические опоры вот-вот лопнут. Волны бьют по платформе, она вздрагивает. А катастрофы уже были. Слышали о крушении «Александера Кьелланна»?

Я уже знал про эту катастрофу Весть о трагедии, разыгравшейся на платформе в Северном море, разнеслась по всему миру.
— Ты не собираешься сменить профессию? — спросил я Харальда
— Во-первых, на какую? Найти работу не так то просто, а «вольных» буровиков у нас хватает, на мое место много желающих — пустовать не будет. Во вторых, зачем? Профессия мне нравится, нефть нужна людям. Конечно, добывать ее надо с умом. На нашей вышке условия труда нормальные, за свои права мы боремся. И дальше будем бороться, чтобы уменьшить риск, чтобы разумно распределять смены, чтобы руководство фирмы уважало требования буровиков. А главное, за то, чтобы работу давали норвежским нефтяникам.

Нефтяной бум в Норвегии продолжается. Рассматриваются новые проекты увеличения добычи нефти. На месторождении Экуфиск, которое уже сейчас напоминает свайный город в открытом море, монтируются очередные буровые платформы к побережью по дну моря прокладывается еще один нефтепровод. В Ставангере ныне проживают 86 тысяч человек, почти четверть из них — иностранцы. Месторождения лежащие к югу от 62 го градуса северной широты, считаются практически разведанными и нефтяные монополии — будь то английская «Бритиш петролеум» или американские «Эссо» и «Тексако» — уже давно определили здесь границы своих владений. Сейчас в их штаб квартирах размышляют над тем как пробраться в северные районы норвежского побережья, которые по оценке экспертов могут стать еще одним «нефтяным Клондайком». Высказываются даже предположения что в скором будущем Тронхейм, Тромсё или даже далекий Хаммерфест пополнят список нефтяных столиц Норвегии. А это значит — снова борьба за занятость. Снова нарушение привычного уклада жизни в традиционных рыбацких городах со всеми негативными последствиями. Снова риск для рабочих буровиков, вызванный погоней монополий за прибылями. И еще расширение угрозы нефтяного загрязнения норвежского побережья. Нефтяной бум порождает множество неоднозначных проблем. Их пытаются решить (или игнорировать) разные люди исповедующие разные точки зрения. Думают над решением проблем и Харальд и его товарищи — молодые коммунисты из Ставангера, первой нефтяной столицы Норвегии.

Нордкап — Северный мыс

Рыбацкая деревушка Скарсвог на острове Магерёйа откуда полчаса езды до мыса Нордкап, к вечеру пустеет и замирает словно жизнь здесь выключили дернув невидимый рубильник. А полярный день в разгаре в восемь часов вечера солнце светит с той же неуемной силой что и в полдень.

Вдоль берега бухты у самой воды выстроились в ряд зеленые голубые, фиолетовые коричневые деревянные домики. Уткнулись носами в причал небольшие моторные шхуны и тяжелые вельботы, напоминающие «кнорры» — ладьи викингов. Несколько рыбаков в ярких оранжевых куртках, в резиновых сапогах, запозднившись, развешивают на берегу тяжелые сети. По единственной улице Скарсвога выходим к бетонному одноэтажному зданию в центре поселка. Судя по надписям на витринах, здесь помещаются универмаг, кафе, почта, газетный киоск, булочная. Но все закрыто: день рабочий и полярный — разные вещи.

— Поехали дальше, на Нордкап,— торопит мой новый спутник. Огюст приехал сюда на своей малолитражке из Парижа. Путешествовал не спеша, с толком используя двухнедельный отпуск, а теперь, когда до самой северной точки Европы осталось совсем немного, жмет на все педали.

Выехали из деревни и остановились у развилки — никаких указателей. При шлось снова обратиться к карте. Огюст долго рассматривал ее, потом, недоуменно пожав плечами, передал мне. Развилки на карте не было. Решили двигаться по дороге, которая, по нашим представлениям, вела на север. Километров тридцать мы неслись по узкому шоссе, которое, то бежало вдоль стен фьордов, то змеилось среди скал.
— Поехали обратно, может быть кого-нибудь встретим,— предложил я Огюсту, который вконец разобиделся на карту и нервно затормозил на обочине.
— Дьябль — чертыхнулся он — Сколько ехали — ни единой машины, ни единого дома. Может, это тролли нас сюда заманили.

Через полчаса водитель встречного трейлера, груженного свежей рыбой (на борту—крупными буквами слово «Хоннингсвог» — название центра рыбной промышленности на острове Магерёйа), подробно объяснил, как добрать ся до цели путешествия.

Шоссе уперлось в просторную авто мобильную стоянку. На скале — одно этажное здание, более всего напомина ющее заводской цех. Этот странный дом, в путеводителе именуемый павиль оном расположен на самой северной точке Европы.

Мыс Нордкап К полуночи солнце медленно спустилось к фиолетовому морю и «застряло» в расщелине Ветер поднял покатые пенные волны, сразу стало холодно.
— Поднимемся наверх,— предложил Огюст — Погреемся в павильоне.

По тропинке, что круто взбирается на откос, едва ли не ползем, на каждом шагу хватаясь за круглые, покрытые серым, скользким мхом валуны.

На плоской вершине горы к услугам туристов — подзорные трубы на штативах можно разглядывать морские просторы, дыбящийся вокруг камень — низкое солнце окрасило горы в багровые тона. В просторном зале павильона, как в провинциальном аэровокзале, очередь у застекленного входа в кафе. В киоске торгуют марками, конвертами и открытками с видами Нордкапа. Хотя уже час ночи, работает почта можно сделать гашение на марках. В следующем зале продают сувениры. Висят голубые длинные рубахи, отделанные красными лентами. На каждой из полос — цветочный узор или ровные ряды белых квадратиков и кружков, похожих на снежинки. Алые узорчатые шапки цилиндрической формы, слегка расширяющиеся в верхней части. Одежда лапландцев.

На одной из стен павильона — два десятка больших цветных фотографий, на которых последовательно представлен путь, проделываемый солнцем над мысом Нордкап в течение полярного дня.

Парень из за длинного прилавка обращается ко мне по-английски:
— Вам выписать свидетельство?
— Какое свидетельство?
— Неужели не знаете? — удивляется продавец. — Здесь мы вручаем документ о том, что вы были в самой северной точке Европы. Его можно вставить в рамку и повесить на стену. Стоит всего двадцать крон. — Парень протягивает мне лист плотной бумаги, на ко тором несколько строчек возвышенного текста и внушительные круглые печати — Да за рамочку еще десять крон.

Два часа ночи Солнце начинает подниматься над морем. Горы меняют цвет с мрачно-багрового на золотистый. Полярный день после короткой передышки продолжается. В Скарсвоге и во всех ближайших деревушках просыпаются рыбаки.

Древнейший дом страны

Со стороны моря Берген напоминает южный приморский город. Сами бергенцы говорят, что 360 дней в году у них идет дождь, а остальное время небо над городом затянуто тучами. Но когда разглядываешь паутину старых узких улочек, застроенных еще ганзейскими купцами, снежных чаек, галдящих над портом муравчатые склоны пологих холмов, окружающих гавань, разноцветные домики, маковое поле черепичных крыш,— невольно забываешь, что Берген расположен на побережье студеного Норвежского моря.

Археологи до сих пор не могут точно датировать основание города. Пока официально признанной датой его рождения считается 1070 год. Раскопки продолжаются по сей день. Пять лет назад в поселке Сумтанген, под Бергеном, археологи нашли остатки жилища кольцевого типа, построенного, судя по всему, людьми каменного века. Стены выкладывались из торфа, а крыша, по предположениям археологов, была из шкур. В центре жилища — очаг. Диаметр дома — четыре метра. Вокруг разбросаны оленьи кости. Очевидно, в осеннее время сюда приходили охотники. Постройке примерно пять тысяч лет, и ее сразу же окрестили «самым древним домом» Норвегии.

На протяжении многих веков в городе строились только деревянные дома, пожары сметали целые кварталы. Но Берген вновь отстраивался — опять из дерева, но с каждым разом все крепче и надежнее, пожароустойчнвее. В городе и сегодня много домов, срубленных век назад.

Ивар Ульстейн, молодой инженер-судостроитель, посоветовал мне для начала знакомства с городом побывать на горе Флоен.
— Оттуда вы сразу увидите весь Берген — и старый, и новый..

Ивар вывел меня на набережную, по пути рассказывая, что она почти не изменилась с того времени, когда Берген еще входил в могущественный Ганзейский союз Полчаса мы бродили по узким улочкам среди огромных, потемневших от времени деревянных складов. Еще с середины XIV века купцы строили подобные вместительные амбары. В них хранили меха и, конечно, соленую и вяленую треску. Этот продукт бергенцы и сегодня отправляют во многие страны мира.

Переулки вывели нас к подножию горы Флоен. В подземном вестибюле втиснулись в переполненный вагон фуникулера,— он резко рванулся с места и выскочил на белый свет. По рельсовой колее, огибающей крутые уступы, вагон упорно стремился вверх меж вековых сосен.

Со смотровой площадки были видны и маленькая центральная площадь, вымощенная каменными плитами еще в XV веке, и прилегающие к ней улицы с лавочками и кафе, и причалы порта с сотнями грузовых и пассажирских судов.
— Видите вдали, в фьорде — танкеры? — спросил Ивар.— Некоторые из них уже несколько лет на приколе. Надежные современные суда, построенные частью на наших верфях.
— Танкеры ждут ремонта? — спросил я.
— Нет, любой хоть завтра может выйти в море. Жертвы энергетического кризиса: эксплуатация этих судов ныне не приносит былой прибыли. Через год-другой часть танкеров пойдет на слом, покупателей что-то не находится...

Ныне многие доки судостроительных и судоремонтных компаний опустели. Для тысяч норвежских рабочих кризис, переживаемый судостроительной промышленностью Запада, обернулся безработицей. Впрочем, об этих проблемах Ивар говорил неохотно судьба пока щадит семью Ульстейнов. И отец и сын трудятся па верфи полный рабочий день.

...На бергенский рыбный рынок приходят не только домохозяйки Здесь много и праздных зрителей.

Проворно, четко, с размеренностью автоматов двигаются покрасневшие от холодной воды, обветренные руки продавцов, ловко сортирующих по размеру, весу и каким-то иным признакам, известным только им, креветок, крабов, рыбу — одной сельди здесь можно насчитать десяток сортов.

Светловолосый парень лет двадцати, одетый, несмотря на дождь, только в свитер из грубой белой шерсти и парусиновые штаны, в клеенчатом фартуке и нарукавниках, внимательно выслушивает пожилую женщину с огромной хозяйственной сумкой. Кивнув головой, он одним ударом длинного ножа рассекает надвое от жабер до хвоста полуметровую треску. Еще одно молниеносное движение — и кусок рыбы требуемого веса летит на чашку безмена Ловкач!..
— Тут много таких виртуозов,— поясняет Ивар.— Рыба у нас — основной продукт питания. Ни одна часть тушки не пропадает даром Из трески и сельди делают даже сладкие блюда, да-да, и сдобные пудинги, и непривычные для иностранцев пирожные с вареньем из голубики. Умелая хозяйка знает старинные рецепты...

Мясо, как правило, привозное, потому и стоит дорого. Хлеб — опять-таки импортный продукт — тоже нельзя считать традиционной принадлежностью норвежского стола. Вот картошка — другое дело: и непременный гарнир, и самостоятельное блюдо... Вообще говоря, рынки — главная достопримечательность Бергена. Памятников, разных монументов у нас почти нет — как-то не привыкли их ставить в городе. Поэтому, чем время терять, предлагаю отправиться в Трольхёуген. Этот пригород — наша гордость, там дом Грига.

На город опустилась млечная пелена тумана. Ивар включил галогенные фары Сквозь струйки воды, неподвластные «дворникам», через ветровое стекло видны только красные габаритные огни автобуса, ползущего перед нами В порту пронзительно воют сирены.
— С моря идет ветер, через несколько минут туман исчезнет,— объяснил Ивар.

Его прогноз оправдался не сразу — порывы ветра, заклинаемого сиренами, разогнали мутную завесь только через час, когда мы на черепашьей скорости добрались до Трольхёугена.

Двухэтажный деревянный дом на вершине холма Троллей. Таинственные сухие фьорды... Гроты... Непроходимая чаща кустарника... Серо-зеленые мшистые валуны ..

Густой лес надежно закрывает от пронизывающего ветра с моря Дом-музей Грига Здесь все как было при жизни композитора: нотная библиотека, крохотный рабочий флигель, где стоит пианино; на этом инструменте рождалась бессмертная музыка.

Тропинка спускается от музея к расчищенной от камней площадке. Едва заметна выбитая когда-то на природном граните надпись: «Эдвард и Нина Григ". Он просил похоронить себя здесь и не ставить памятников...

Тролли должны спать...

Йохан раскладывает на камнях длинную сеть. Проверяет, надежно ли прикреплены белые круглые поплавки, нет ли разрывов.
— Может быть, повезет, возьмем трески,— говорит он.

В пластмассовом садке вяло шевелят плавниками две огромные рыбины.
— Ваш сегодняшний улов?
— Разве это улов? Вот в начале весны порой еле дойдешь до берега: того и гляди бот перевернется. В это время ветер гонит треску в фьорды, только успевай сеть вытягивать.
— Я смотрю, у вас в Хаммерфесте все рыбаки. Утром от шхун и вельботов в глазах рябит.
— Может, и рябит. Только все не так, как раньше. Многие уезжают на юг. Скоро останутся одни старики вроде меня,— усмехается сорокалетний Йохан.— С рыбой нам теперь не везет. В наши воды приходят мощные сейнеры из Англии и ФРГ. Как подписали соглашение с «Общим рынком», наши «экономические союзники» загребают столько рыбы, сколько входит в трюмы. Нам с ними не тягаться. Хаммерфестские рыбаки вылавливают остатки косяков. А если начнут добывать здесь нефть? Если Хаммерфест действительно превратится в «северную нефтяную столицу»? Рыба совсем уйдет. Отравят нефтью море...

Хаммерфест целиком зависит от рыбного промысла. Из восьми тысяч человек населения каждый десятый работает на фабрике по переработке рыбы. Это современное предприятие, прекрасно оснащенное; патриоты Хаммерфеста считают его лучшим в мире.

У местных жителей есть и еще основание гордиться своим городом: Хаммерфест — самый северный город континентальной Европы. Именно город: таковой статус Хаммерфест получил еще в 1789 году. Кстати, уверяют путеводители, здесь впервые в Европе было использовано электричество для освещения улиц.

И еще одна примета, которую показывают каждому гостю Хаммерфеста. В 1852 году международная комиссия ученых завершила работы по измерению окружности земного шара. Наблюдения проводились и в Хаммерфесте; в память об этом событии здесь на молу поставили «Меридиональный Камень»

Во время отступления гитлеровских оккупантов в 1944 году город был полностью разрушен фашистами. Жители взялись за восстановление Хаммерфеста, и по прошествии пятнадцати лет город обрел свой прежний облик.

...Рыбацкие шхуны, выстроившиеся в гавани, готовы к выходу в море. В Норвегии говорят, что пока тролли, живущие в горах, не успокоятся и не заснут, приниматься за какое-нибудь дело бесполезно: коварный народец все равно все испортит.

Я слушаю тишину, в которую погружен утренний город, окидываю взглядом сонное море, горы, залитые солнцем, и от души надеюсь, что сегодня тролли как раз спят, хаммерфестцам можно выходить на лов, и Йохану непременно повезет...

Юрий Королев